Мы продолжаем рассказывать историю нашего коллеги. Первая часть. В этой части расскажем, какими методами не брезгует Кабан Кабаныч и как будут давить на тех, кто посмел идти наперекор.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий» (с)

Божественная комедия, Данте Алигьери

Начало конца

Я перешёл в новый отдел и департамент. Руководитель отдела явно довольна моей работой, нам удаётся выстроить доверительные отношения. Всё выглядит хорошо, я формально прохожу этот незаконный «испытательный срок» в три месяца.

И вдруг мне сообщают, что нужно взять отпуск зимой, в феврале, потому что компании очень сложно и для меня снова нет проектов — хотя на тот момент у меня есть действующий проект, по итогу в будущем закрытый с маржой более 35%.

Мне назначают встречу с руководителем отдела, руководителем департамента и руководителем HR. Руководитель отдела объясняет, что это «стандартная встреча» о возможном отпуске. К встрече я готовлюсь: считаю, как можно пережить незапланированный отпуск сверх уже согласованных 28 дней годового отдыха, ищу варианты, как не нарушить ни свои обязательства, ни семейные планы.

На самой встрече никаких вариантов мне не предлагают. Меня ставят перед условием: «Либо ты идёшь в отпуск через два дня, в феврале, либо через месяц уходишь на увольнение». Выплат не предлагают. Мне «с барского плеча» дают месяц отработки, чтобы закрыть все задачи и в перерыве найти новую работу в другой компании, а дальше — всё, я свободная птица, и компания больше ничего мне не должна.

Я уточняю статью будущего увольнения, спрашиваю о конкретных нарушениях, хотя бы о какой‑то причине. В ответ никто — ни руководитель департамента, ни руководитель отдела, ни HR — не говорит мне ничего внятного.

В конце встречи руководитель отдела продолжает уговаривать оформить отпуск на две недели, через два дня. Я говорю, что подумаю, и выхожу из переговорной с очень простым ощущением: вот так в этой компании реализуют обещание «я тебя породил, я тебя и убью» и угрозы «мы найдём любую причину, чтобы тебя убрать». Это не забота о сотруднике, это аккуратная форма его ликвидации — отточенная и отработанная на множестве предыдущих жертв.

Замечу, что со стороны компании нет никакого протокола или официальной записи встречи, где мне фактически поставили ультиматум. Я отдельно фиксирую для себя этот факт — и всё, что там было сказано.

Я сразу записываюсь на консультацию к юристу по трудовому праву. Юрист объясняет: я не обязан ни уходить в отпуск по принуждению, ни соглашаться на увольнение через месяц «без причин». При этом юрист предупреждает: если я не уйду в отпуск «как удобно компании», мне придётся быть готовым к открытой защите от её давления. Как только я перестану выполнять любые незаконные и полузаконные требования, я превращусь во врага номер один. Юрист говорит прямо: закон в этой ситуации на моей стороне, но это значит, что мне придётся защищать себя.

Я не подписываю никакие документы об отпуске и через два дня выхожу на работу в штатном режиме. Я приезжаю в офис и требую встречи по поводу нарушения моих трудовых прав с руководителем офиса. В офисе нет ни его самого, ни человека со сравнимым уровнем полномочий. Ко мне выходит руководитель HR — та самая, что присутствовала на встрече, где мне фактически поставили ультиматум.

Она в достаточно агрессивной манере требует пойти с ней и поговорить. Каждый разговор с этого дня я записываю. Она просит выключить запись, я не выключаю.

Я озвучиваю все претензии, повторно требую встречи с руководителем офиса: мне нужны комментарии, насколько нормально угрожать сотруднику, принуждать к отпуску, угрожая увольнением. Моя позиция проста: раз уж компания более не хочет со мной работать, давайте разойдёмся по соглашению сторон с выплатами.

Руководитель HR по очереди пытается меня то напугать, то «договориться», то надавить.

Особенно запоминается эпизод, когда HR, работающая в компании около семи лет, с насмешкой спрашивает, работал ли я вообще где‑то до этой компании и знакома ли мне корпоративная культура. На мою реплику о том, что в моей семье даже дворника, который бы угрожал убийством кому-либо, уволили бы без долгих разбирательств, она реагирует как на «наивность» — будто проблема не в угрозе, а в моих ожиданиях.

В пятницу меня наконец приглашает на разговор руководитель офиса. На встречу он опаздывает на полчаса. На мои претензии в целом он отвечает одной фразой: «вам показалось».

«Мне показалось, что меня увольняли». «Мне показалось, что меня принуждали к отпуску». Системно проведённый отпуск, который уже отражён в базе, оказывается просто «системной ошибкой».

Особенно запоминается этот диалог:

— Я предлагаю разойтись по соглашению сторон.

— Так что ты хочешь?

— Вы дали понять, что не хотите со мной работать. Давайте расходиться.

— Так что ты хочешь?

— Соглашение сторон.

— Так что ты хочешь?

— …

— Тебе показалось. Никаких проблем нет, работай дальше.

Это явное психологическое давление. Со встречи я выхожу с чётким пониманием: люди, принимающие решения в этой компании, уже всё согласовали. Меня будут выдавливать с рабочего места любыми способами.

После встречи начинается ад. Меня начинают травить, игнорировать, заваливать задачами, которые никак не относятся к моим должностным обязанностям. Меня пугают, пытаются переложить ответственность за увольнение другого сотрудника.

Задачи внезапно начинают приходить «по всем правилам»: через корпоративную почту, с формализованными дедлайнами и строгими формулировками. До этого четыре года мы общались в Telegram, а почту использовали только для отправки документов — и никого это не смущало. Теперь меня превращают в персону non grata. Обретя голос — становишься проблемой.

Что может быть хуже финансовой зависимости от такой работы в такое время?

Болезнь самых близких людей. Это и происходит со мной через пару недель после той роковой встречи. Мой ближайший родственник — отец, предприниматель, который вёл нашу большую семью и бизнес, — внезапно оказывается серьёзно болен, ему требуется операция. Он выпадает из привычной жизни, и мне приходится перехватить все задачи: я единственный совершеннолетний с нужным опытом и навыками.

Я делюсь этим с коллегами: говорю, что я на пределе — проблемы на работе, болезнь самого близкого человека. Единственное, что позволяет мне держаться, — возможность работать удалённо. И что происходит? Меня сразу вытаскивают в офис под предлогом, что «теперь все работают в офисе». Из нашего отдела при этом только у меня возникает такая «обязанность» — остальным по‑прежнему можно работать удалённо.

Меня буквально выталкивают в офис, озвучивая, что, если я не буду туда ходить, меня уволят по статье за прогул. Я приезжаю, получаю очередной разговор‑давление о том, что с завтрашнего дня должен работать только из офиса. Несколько раз повторяю, что у меня тяжело больной родственник и я обязан быть рядом дома, чтобы в случае сложной ситуации иметь возможность реагировать. В ответ разводят руками.

На моё напоминание, что четыре года я работал в полностью удалённом формате, мне прямо говорят: «Это была привилегия». Я прошу оформить изменения условий труда письменно, с уведомлением за два месяца. Вместо этого на меня продолжают давить и повторяют, что меня уволят «по статье», если я не приму новые условия сразу.

На этот момент я уже настолько истощён морально и физически, что даже нахожусь на поддерживающей терапии. Меня ставят перед выбором: работа или семья…

Я выбираю семью!

Учитывая все обстоятельства после консультации с юристом, я принимаю решение уйти из компании. И при этом понимаю, что это не конец борьбы: я готов продолжать с юристом, идти в суд, а в компании, похоже, были уверены, что уже «победили» меня, используя максимально низкий приём.

В одном из последующих разговоров HR произносит фразу: «Я пришлю тебе готовый вариант заявления по собственному, чтобы ты ничего не напутал». Я ещё тогда думаю: зачем? Я в состоянии написать одно предложение сам. Пишу: «Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с существенными изменениями условий труда», — и отправляю на корпоративную почту.

HR перезванивает и паническим голосом требует переписать моё заявление.

Я отвечаю, что заявление может быть написано в свободной форме, и переписывать его «как компании удобнее» по требованию — незаконно.

В ответ мне присылают документ, подписанный (по крайней мере, так заявлено) генеральным директором того ООО, в котором я работаю. В этом письме говорится, что со стороны компании никаких нарушений нет, что моё заявление будут трактовать так, как им удобно, потому что формулировка им не нравится, и что компания не несёт ответственности за мои финансовые обязательства и ситуацию в моей семье. Там же содержится фраза, которая не дословно, но по сути звучит следующим образом: «договор будет расторгнут тогда‑то» (без даты) — с явно шаблонной вставкой вместо нормальной даты, что вызывает сомнения в его подлинности и правомочности.

Через двадцать минут смеха у меня и у юриста мне звонит руководитель отдела и спрашивает, согласился бы я на выплаты и увольнение по соглашению сторон. 🤡

Мы договариваемся о крошечной выплате — меньше, чем по закону получает человек при сокращении. Я отдельно напоминаю о премиях по проекту и переработках. И даже здесь компания остаётся верной своим стандартам: выплату я получаю не полностью и только через полтора месяца после увольнения — после того, как направляю повторное официальное требование о расчёте и прямо пишу, что в случае невыплаты буду обращаться в вышестоящие органы.

Выводы

Этот опыт ясно показывает: ключевое знание своих трудовых прав — не роскошный максимум, а базовый минимум. Фиксировать нарушения, обращаться за консультацией, не бояться задавать вопросы и поднимать проблему на уровень выше — это не избыточная осторожность, а нормальная защита своих границ.

Но в одиночку против системного давления всегда сложнее, поэтому важно объединяться — в профессиональные сообщества и профсоюзы, где у человека появляется не только голос, но и реальная поддержка. В конечном счёте по обе стороны остаются люди, и именно готовность защищать себя — особенно вместе с другими — определяет, будут ли с вами считаться.

Объединяйтесь.